пятница, 18 марта 2011 г.

Музей ночью


"По музеям вообще надо ходить ночью.Только ночью, и особено в одиночестве возможно слияние с видимым, а не только обозрение."                                   
                  
                   С.М. Эйзенштейн "Музеи ночью"

Музеи ночью
По музеям вообще надо ходить ночью.
Только ночью, и особенно в одиночестве,  возможно слияние с видимым, а не только обозрение.

Особенно, когда в нашей Третьяковке, например, все, вплоть до икон, опошляется казенным набором фраз профессионалов-поводырей.
Может быть, и вовсе не слепые группы посетителей, гурьбой следующие за ними, явно... слепнут от наличия поводырей. Слепнут не потому, что поводырь — неотъемлемая часть слепца. Но потому, что эти малосимпатичные барышни с высохшим сердцем за плоской грудью, прикрытой джемпером, уводят посетителей от непосредственного видения и восприятия в сторону скучных рассуждений и недалеких умозаключений. Мозги от этого не просветляются, а зрение — глохнет.
Еще хуже днем в международных музейных базарах.
Не могу без содрогания вспомнить Лувр.
В последние годы до войны его перестроили.
Но я еще помню его во всем банном блеске пестроты отделки залов и шумливости глубоко безразличной толпы — чем-то средним между почтамтом и фойе оперного театра.
Стены увешаны шедеврами так густо, как будто выклеены марками.

Женщины на полотнах кажутся отогревающимися в потной животной теплоте тучных стад посетителей.
Их округлые — или аскетические у примитивов — тела лоснятся фактурой холстов.

И кажется, что среди этой базарно разлагающей атмосферы эти Венеры, Дианы или Европы готовы вылезть из своих рам, как вылезают из ванн беспощадно рыхлые женщины на едких пастелях Дега, чтобы, взяв под ручку посетителя поносастее, увести его к себе за оливковые, пунцовые или вишневые занавески “первых планов” покинутых ими холстов.
Если... если эти дамы прошлого не отгорожены замком и решеткой от слишком жадных рук посетителей.
Такова судьба “Джоконды” после небезызвестных похождений великой незнакомки по рукам международного жулья1. Решетка и замок кажутся поясом целомудрия, надетым на нее во избежание новых эскапад.

Однако пояс целомудрия — это уже экспонат другого музея — музея Клюни.
В этом музее прекрасные образцы Ренессанса и готики Франции.
Деревянная скульптура.
Оружие.

Предметы обихода.
Но стада посетителей здесь устремлены только в одну сторону.
Только к одной цели.
Вот он лежит.

На фиолетовой подушечке,
под стеклом.

Зубастый и непроницаемый.
Пояс целомудрия.

Это своеобразное металлическое седло, железное “жди меня”2, хранившее неприкосновенность жен в долгие годы военных походов их повелителей по горячим пескам Святой земли...
Озорные рассказы прошлого говорят о том, что у ключей бывали дубликаты...

Нагулявшись по залам, подхожу к старому сторожу-хранителю.
“Там, там!” — кричит он мне хриплым голосом.
Я еще не успел задать вопроса.

А он уже экспансивно машет руками, протягивая указательный палец в угол переполненной залы.
“Там!”

Бедный старик! Я ищу совсем не того.
Я двигаюсь совсем не в строну пояса целомудрия (я уже нагляделся на него вдоволь!).

А ты, завидев посетителя, подходящего к тебе с вопросом, не допускаешь у него иной мысли, кроме любопытства по поводу местонахождения этого игривого предмета.
“Там, там!” — мимирует и жестикулирует престарелый француз, полагая, что очередной перед ним турист — я — не задаю вопроса только потому, что я иностранец, не знающий языка.
“Там, там”, — тысячу раз в день ему приходится показывать на этот угол.

Но привычная реплика у него застревает в горле: этот странный посетитель ищет не пресловутый пояс. Он всего-навсего хотел бы узнать, где находится туалетная комната - Музеи днем настраивают на легкомысленный лад.
Рыщем по музею Тауэра в Лондоне. Он поражает набором лат.

Вот стоит на лестнице главного входа, широко раздвинув ноги, стальная оболочка Генриха VIII.
Громадный кованый шар живота надменно выдвинут вперед.
Локти прижаты.
Ноги — растопырены.

Кажется, что обитатель этих лат только что на мгновение отлучился, охранив свой отпечаток в изгибах железных листов, как сохраняют складки материи следы изгиба фигур.
Латы кажутся стальным пиджаком, навсегда сохранившим характер и повадку их плотоядного носителя.
Латы. Латы. И латы.

Ходим между ними вместе с чудным профессором Кингс-колледжа рыжим мистером Айзексом.
Близорукие добрые светлые глаза, ироничный ум, неизбежный у знатока прошлого, особенно — если его специальность — эпоха театра Шекспира, повадка диккенсовского персонажа, черные перчатки и неотлучный черный зонтик и калоши в любое время дня и года.

С ним же мы рыскали вдоль старинных уличек Оксфорда, где каждый дом имеет свою особенную историю и свою дату.
И каждую дату и каждую историю каждого домика знает этот неисчерпаемый кладезь познаний, скрывающий насмешливые щелки глаз за толстыми очками без оправы.
Впрочем... Во взгляде я уверен. В очках — нет. Может быть, он их не носит.

Но они так просятся в ансамбль к зонтику и калошам, что я не могу удержаться от того, чтобы не надеть их на него, хотя бы в виде пенсне с цепочкой!
Так имели очки и пенсне неотразимую привлекательность для наших бойцов Первой Конной армии в годы гражданской войны. Боец считал высшим достижением элегантности — очки или пенсне. По две-три пары очков подчас украшали молодого лихого вояку, видевшего в них не то эмблему солидности, не то символ учености, но, во всяком случае, нечто из ряда вон выходящее.
...Он же водит меня по Хемптон-Корту и Виндзору.
Там мы любуемся героическими композициями Мантеньи3 и причудливым “Похищением Ганимеда” Рубенса4. Ганимед здесь — толстый мальчишка лет шести-семи. Смертельный перепуг его разражается струйкой, которую не может удержать мальчуган.

Струйка эта вошла в русскую литературу.
Именно она заставляет Пушкина вспомнить при описании гор в “Путешествии в Арзрум” сходство гор этих с пейзажем фона этой картины, и именно потому, что и там сквозь туманы низвергаются струйки — струйки горных водопадов.
...В Виндзоре нам не везет.
Открыт только замок.
Музей закрыт.

Это лишает меня возможности увидеть карандашные рисунки Гольбейна. Жаль.
Еще более жаль — не увижу собрания манускриптов Леонардо да Винчи.
Приходится удовольствоваться молитвенным лицезрением его почерневших записных книжечек в витринах другого музея-базара — “Виктория энд Альберт Мюзиум” в Лондоне.
Отчасти компенсирует Итон.

Этот холодный каменный мешок, куда учеником на десяток лет вперед записывается молодой джентльмен в самый момент его рождения.
Это первое звено воспитания будущего английского джентльмена во всей нерушимости британских традиций.
Собственно, ничего не понятно в образе британца, и британца —
государственного деятеля в особенности, без того, чтобы [не] посетить очаги его последовательного формирования — Итон, Кембридж (или Оксфорд), Лондон с Тауэром, Вестминстером, закрытыми клубами и Уайтхоллом.
Итон. Опять тюдоровские арки.
Газоны.

Эффект в “манере Домье” от итонских цилиндров в сумерках5.
Классная комната, лишенная стекол, как при королеве-девственнице.

Непомерные столбы, идущие вдоль середины помещения, неспособны компенсировать отсутствие тепла.
Но столбы эти — реликвии победы над разбитой “Великой армадой”. “Великая армада”, с малых лет известная по страницам истории, всегда казалась легендой — чем-то вроде Летучего голландца или “Старого моряка” Колриджа.
Здесь — в этих мачтовых столбах, ставших пилонами и толстыми школьными партами под потомками победителей, — здесь армада становится реальностью.
У мальчишки — все равно, наследственный ли он лорд, принадлежит ли он к лучшим семьям или к подонкам, — у мальчишки всегда непреодолимое желание: резать парту ножом.
Но парты Итона — реликвии.

На толстенных досках их есть следы порезов ножами.
Но и эти порезы по давности своей — не меньшие реликвии.
Современных порезов на них не видно.
Естественный порыв мальчиков метить окружающее начертанием собственного имени в Итоне рационализован и приведенв некие культовые формы.

Этажом выше, рядом с комнатой, где хранятся розги, имеющие хождение и по сей день, имеется специальная комната.
Если нижний этаж поражает полной наготой холодных каменных стен, то здесь — небольшая комнатка, сплошь выложенная деревом.

Этим она напоминает комнату Виндзорского дворца, чем-то, не помню, чем именно, связанную с памятью кардинала Уолси.
Эта комнатка, совсем не такая уж маленькая, отведена для удовлетворения естественного инстинкта подрастающего джентльмена.

Здесь он безнаказанно дает волю своему импульсу — врезать в мягкие части дерева угловатое начертание своего имени.
Так он будет поступать всю жизнь.
Не преодолевать жадного порыва инстинкта.
Но систематизировать обстановку и поле его приложения, рационализировать формы проявления своих импульсов.
Но тем неумолимее, сохраняя внешнюю бесстрастность, вонзать беспощадность своего волевого импульса в тело раз поставленной перед собой цели и задачи.
Этим британские джентльмены похожи на небезызвестного студента из рассказов Аркадия Аверченко.
Он решил безумствовать.

Но, привычный к студенческой расчетливости, прежде чем разбивать что-либо из окружающего, он точно справлялся о стоимости предмета.
После чего в “безудержном порыве” разгула разбивал то, что оказывалось ему по карману.
От этого самый “пыл”, введенный в строгое русло, не только не ослабевал. Наоборот. Даже возрастал.
Так и с британским джентльменом.
Однако пока что в Итоне это — не более собственного имени, врезаемого вместе с датами и инициалами в деревянную облицовку стены.

Еще не тавро, выжигаемое на новом объекте приобретения. Еще не знак принадлежности и власти. Только имя как имя.
Имена располагаются столбиками.
В столбиках по нескольку раз подряд повторяются одни и те же фамилии.
Братья?

Сличаем даты.
Нет!

Прадед.
Дед-
Отец.
Сын.
Внук.
Правнук.

Несколько поколений Шелли.
Несколько — Байронов.
Бесчисленных лордов.

И самых уважаемых фамилий Великобритании.
И эти столбики фамилий разной степени потускнения в зависимости от количества лет, в течение которых на них оседает пыль проходящих столетий, кажутся позвоночниками одного несгибающегося хребта — чопорной и строгой фигуры британского джентльмена, каким он стоит в представлении и сознании других народов.
...Но вернемся в Тауэр.

До этого я прослушал лекцию мистера Айзекса по кафедре литературы в Кинге-колледже.
Облаченный в докторское крылатое облачение, отчего еще ярче пылали огненные опушки его полысевшего сверкающего черепа, — он только что в порядке подношения редкому посетителю выбрал темой... энергичность языка елизаветинцев.
Два часа льется непрерывный поток цитат и образцов этой полнокровной, чувственно образной речи, словообразования и сочные метафоры которой можно, казалось бы, мять руками, как девок в тесноте стоячего партера “Глобуса”, “Лебедя”, “Блэк Фрайерс” или других театров великой эпохи.
Вероятно, веселый дух безудержных елизаветинцев, магически вызванный к жизни магом, облаченным в докторскую крылатку, сопутствует нам при этом посещении Тауэра.
Мы вместе с ученым моим спутником позволяем себе мальчишескую выходку.

По всей иерархической лестнице —
от сторожа зала
к сторожу отдела,
от сторожа отдела
к хранителю отдела,

от хранителя отдела .
к хранителю раздела,
от хранителя раздела...
к директору —

растет недоумение в ответ на заявление-протест двух посетителей, одного английского и одного иностранного, что публику вводят в обман.
Публику вводят в обман “неполнотой в экспозиции лат”.
У лат скрыта одна важнейшая деталь.
У всех лат — поголовно.

(Если “поголовно” — выражение, уместное для данного случая.)
Недоразумение разъясняется.

Оба посетителя ссылаются на Эрмитаж, где латы представлены целиком.
Так оно и есть. Известно, что рыцари носили каждую железную штанину одетую врозь.
Между ними полагался еще отдельный малый (не всегда) стальной предохранитель, нагло торчавший из-под стального прикрытия нижней части рыцарского живота.
Прекрасные образцы рыцарских доспехов из собрания Эрмитажа так и стоят в безмолвии отведенных им зал Зимнего дворца.
Пуританские хранители Тауэра лишили своих стальных рыцарей этого существеннейшего атрибута мужественной агрессивности.
Раблезианский подтекст протеста по поводу “неполноценности” лат прежде всего доходит до директора,
от директора к хранителю раздела,
от него к хранителю отдела,
к сторожу отдела,
к сторожу зала

и даже к пузатым латам Генриха VIII.
Кажется, что они сотрясаются хорошим, жирным, фальстафовским смехом, который от кабинета директора вниз по всей иерархической лестнице прокатывается хохотом под сводами Тауэра по поводу темы протеста двух придирчивых посетителей: одного английского профессора литературы и одного путешествующего иностранца.





*


Директор музея древней культуры пламени майя в городе Чичен-Итца (на полуострове Юкатан) вздумал меня провести по залам музея ночью, когда нет посетителей.
Музеи ночью —

особенно музеи скульптуры —
удивительны!

Никогда не забуду ночной прогулки по залам античной скульптуры Эрмитажа в белую ночь.
Я тогда снимал сцены “Октября” в Зимнем дворце и во время каких-то перестановок света прошелся соединительными переходами из Зимнего в Эрмитаж.
Зрелище было фантастическим.
Молочно-голубая мгла вливалась в окна с набережной.
И в голубой мгле казались реющими и оживающими белые тени белых тел греческих статуй.
...В музее Чичен-Итцы случилось иначе.
Ночи там кромешно темные.
Тропикальные.

Их даже не освещает Южный Крест, который стыдливо вылезает на мексиканский небосклон только маленьким концом, совсем около нижнего края пышной астрономической карты звездного неба, распялянной над Юкатанским полуостровом и Мексиканским заливом.
А в музее перегорело электричество как раз в тот момент, когда мы переступали через порог сокровенного “секретного отделения” музея, где хранится запечатленный в камне разгул чувственного воображения древних майя.
Они [статуи] еще выигрывали в причудливости, нелепости, диспропорции и... масштабах оттого, что внезапно выхватывались из темноты зажигавшейся спичкой, вспыхивавшей то там, то здесь.

Толстой где-то, не то в “Детстве”, не то в “Отрочестве”, описывает эффект молнии, освещавшей вспышками мчащихся лошадей6.
Вспышки были так мгновенны, что успевали выхватить только по одной фазе движения фигур лошадей.
Лошади казались неподвижными.

...От неожиданных вспышек спичек в разных концах зала, заставленного каменными неподвижными чудищами, эти чудовища, наоборот, казались оживающими.
От изменения световых ракурсов во время световых перерывов при затухании спичек казалось, что за промежутки темноты каменные чудища успевали менять положения и перемещаться, с тем чтобы с новой точки глазеть на нарушителей их векового покоя своими широко раскрытыми, круглыми навыкат, мертвыми, гранитными глазами.
Впрочем, по вполне понятной причине у большинства из этих каменных чудищ, воздымавшихся из темноты, глаз и вовсе не было.

Были же глаза в особенности у тех двух бочковидных округлых богов, к которым меня сквозь каменные рифы прочих — в основном эллипсоидных — вела гостеприимная спичка хранителя сих драгоценных пережитков древности.
Свет и тени прерывались.
Переплетались.

Следовали в очередь друг за другом.
Но непрерывно льется речь моего Вергилия, водившего меня этим темным кругом преисподней ранних представлений человечества.

Факты за фактами из истории поверий о богах, одаренных “двоякой силой”, вьются без устали сквозь эту смену света и тьмы. Сама смена тьмы и света начинает казаться сплетением светлого разума с темными глубинами человеческой психики.
Навстречу мне приветливо улыбаются два гранитных шаровидных бога, обладающих этой совершенной силой.
Почему их двое?

Каждый из них устроен (или устроена?) так, что не нуждается вовсе в партнерше (или в партнере?).
Убедиться в этом можно только на ощупь.
Не только потому, что в зале темно.
Но потому, что сам предмет исследования затаен глубоко под глобусами животов.

“Не опасайтесь прикосновения, — говорит мне мой проводник, — прикосновение это считалось, да и до сих пор считается целебным и снабжающим прикасающегося великой силой.
Вы чувствуете, как сильно стерся гранит... ”
И в памяти проступает известная статуя Петра в одноименном соборе в Риме.

Нога, наполовину сцелованная губами истово к ней припадавших.
Здесь дело проще и явственнее.
Прикосновение, хотя бы символическое, к этим статуям богов есть приобщение к ним самим. Прикосновением к их “двоякой силе” касающийся сам приобретает часть этой сверхчеловеческой силы.
Чудодейственная сила оправдывает себя.
Внезапно вспыхивает электричество, и конец нашего паломничества к богам, включившим в себя противоречия, мы заканчиваем в желтоватых лучах электрического света.
Таинственное ушло вместе с сумраком теней.
Их спугнуло бесстыдное безразличие электрических лампочек среднего накала.

Освещенные рыжеватым их светом, круглые вытаращенные гранитные глаза моих таинственных знакомцев кажутся бессмысленными и глупыми.
Так в слепящем и неверном электрическом свете здравого смысла нелепицей кажется и все, связанное с ними.
Но стоит перегореть лампочке или перехватить дыхание у динамомашин электрической станции, — и вы целиком во власти темных подспудных сил и форм мышления.
Сплетение же световых озарений с провалами мрака дает и на путях воображения такие же феерические прогулки по таинственным путям искусства, какими мы шли вначале по этим залам, когда на нас как будто надвигалась своеобразным “Ночным дозором ” Рембрандта игра светотеней на телах вертикальных каменных чудищ, лишенных бород, усов, веселых глаз, пышных шляп и шарфов фламандских блюстителей порядка.



*


...По-настоящему музеи следует посещать в одиночестве и
ночью...



                                                          С.М.Эйзенштейн  "Мемуары"





1 В 1911 г. картина Леонардо да Винчи была похищена из Лувра, куда ее вернули через два с половиной года, после ее обнаружения во Флоренции.
2 Иронический намек на популярное в годы войны стихотворение Константина Симонова “Жди меня”.
3 В Хемптон-Корте, замке английских королей, Э. мог видеть “Триумф” Андреа Мантеньи.
4 Не ясно с “Похищением Ганимеда”. Оригинал картины, о которой пишет Э., принадлежит кисти Рембрандта и находится в коллекции Дрезденской галереи. Э. увидел картину Рембрандта в
Москве 27 октября 1946 г. Копия Рубенса с этой картины хранится в мадридском музее Прадо, где Э. не был. Возможно, в Англии временно была выставлена эта копия либо ее вариант. В Виндзоре есть рисунок Микеланджело на ту же тему, но в иной трактовке.

5 См. главу “Ключи счастья” .
6 Во второй главе (“Гроза”) автобиографической повести Л.Н. Толстого “Отрочество” нет описания того эффекта, на который ссылается Э.

Комментариев нет:

Отправить комментарий